Эдуард Асадов

Эдуард Асадов в молодостиПо материалам сайта http://asadove.ru/

"Полная биография Эдуарда Асадова

Будущий великий поэт Эдуард Асадов родился в 1923 году в интеллигентной учительской семье, оба его родителя были педагогами, правда, отец – Аркадий Григорьевич – в годы Гражданской войны от пуль не прятался, человек самой мирной профессии в тяжелую годину был комиссаром, командовал стрелковой ротой. В те времена семья жила в Туркмении, там и родился Эдуард Аркадьевич. Так что ночная стрельба и птицы, взмывающие в ослепительно яркое небо, снились поэту много лет.

...В советские годы никто не думал о том, насколько оправдано «смешение кровей» - в такой многонациональной стране, как СССР, это было в порядке вещей. Асадов с гордостью говорил, что он – армянин по национальности, хотя среди его родственников попадались люди совсем других народностей. Но все они, как на подбор, были высокоинтеллектуальными, интеллигентными. А еще – умели любить, как никто другой.

...что касается веры в Бога – он [Асадов] всегда был атеистом. И вовсе не потому, что был идейным противником религии. Просто поэт недоумевал, как может создатель, если он действительно где-то существует, допускать такое количество боли, горя, страданий на нашей земле? Поэтому его либо нет, либо он вовсе не всемогущ – следовательно, не заслуживает никакого поклонения.

Позже Асадов говорил, что готов был стать истинно верующим человеком, если бы нашелся кто-то, сумевший объяснить ему этот парадокс. Зато молодой человек свято верил в доброту, которой на белом свете должно быть в разы больше зла, иначе мир просто обречен на гибель. Он надеялся встретить настоящую любовь, такую, как была у родителей, он мечтал о своей «прекрасной незнакомке», зачитываясь стихами классиков и пытаясь создавать собственные произведения на эту же тему – свои первые стихи Эдуард Асадов< написал, когда ему исполнилось всего лишь 8 лет.
Война, пронзившая юность насквозь

И вот наступил 1941 год. Окрыленный планами и надеждами юноша планирует после школы поступать в ВУЗ, но никак не может решить, что предпочесть: литературный или театральный? Жизнь избавила Асадова от этого выбора, внеся свои коррективы – через неделю после школьного выпускного началась Великая Отечественная война.

Понятно, что такой пламенный, искренний молодой человек не мог даже думать о том, чтобы отсидеться в сторонке. В первый же день он помчался в военкомат, и уже через сутки направлялся к месту боев в составе стрелкового подразделения – Асадов был зачислен в расчет специального орудия, позже получившего известность как легендарная «катюша».

После непродолжительной учебы Эдуард Аркадьевич попал на поля сражений – свое боевое крещение он получил под Москвой, воюя в самом пекле на Волховском фронте. Больше года он был наводчиком, но в 1942-ом, после ранения своего непосредственного начальника, был назначен командиром оружейного расчета. Вернее, никто его поначалу назначить не успел – Асадов сам взял на себя командование. Происходило это в условиях непрекращающейся канонады, поэтому боец сам руководил своими товарищами – и сам же наводил орудие.

Он поражал окружающих своей отвагой и целеустремленностью – никогда не теряя головы, Асадов мог принять единственно правильное решение в самой сложной ситуации. А в перерывах между сражениями он писал стихи и читал их на недолгих привалах своим сослуживцам. И солдаты просили – давай еще!

Позже Асадова, который почти дословно ввел такую сцену в одно из своих произведений о войне, упрекали в идеалистичности картинки. Критики, которые никогда особо не благоволили к поэту, упрекали его в том, что он искажает действительность – какие стихи, какие шутки и разговоры о любви могли быть на войне?! Но Асадов никогда не пытался переубедить неверующих, он просто знал, что война – это тоже жизнь, на которой не обойтись без крови и грязи, но в ней находится время для счастья и надежд. Люди гибли – и мечтали о семейном счастье, плакали от боли – и грезили о любви. Поэтому свои <стихи Эдуард Асадов действительно сочинял в коротких перерывах между кровавыми боями.

В 1943 году Эдуард Асадов получил лейтенантские погоны и получил назначение сначала на Северо-Кавказский, а затем на Четвертый Украинский фронт, став со временем комбатом. Вспоминая об этом времени, многие сослуживцы и товарищи Асадова по тем страшным годам только поражались его невероятной решимости и мужеству – этот юный и отважный мальчик никогда не думал о собственной жизни, стараясь сделать все, чтобы выполнить свой воинский долг.

Роковым для Асадова стали бои под Севастополем – его собственная батарея была полностью уничтожена прицельным огнем противника. Орудий больше не было, зато оставались запасы снарядов, в которых так нуждались на соседнем рубеже. И с наступлением рассвета боеприпасы были загружены в машину, которую Эдуард Аркадьевич взялся доставить к батарее, обеспечивающей наступление.

Это решение было глупым, смертоубийственным, невыполнимым – по открытой равнине, отлично простреливающийся артиллерией и авиацией врага, везти реактивные снаряды по пересеченной местности в обычном тряском грузовичке. Но именно этот подвиг внес решающую нотку в симфонию Севастопольской победы – вовремя доставленные снаряды дали возможность подавить огневые точки противника. Неизвестно, каков был бы результат сражения, если бы Асадов ни принял такого решения.

К сожалению, для него самого эта битва стала последней. Осколком снаряда, взорвавшегося в двух шагах от машины, комбату снесло часть черепа, залив лицо кровью и полностью ослепив его. По мнению медиков, после таких ранений человек должен умереть в течение нескольких минут. И уж точно он не способен совершать каких-то телодвижений. Асадов довел машину до соседней батареи, находясь практически без сознания, и только потом погрузился в пучину небытия. В ней он провел почти месяц.
Приговорен – но не согласен!

Эдуард АсадовКогда юноша очнулся, ему пришлось выслушать две новости. Первая заключалась в том, что он является феноменом – никто из медиков даже не предполагал, что молодой офицер сможет выжить, сохранив при этом способность говорить, двигаться, мыслить. Это была хорошая новость. А о плохом Асадов узнал в тот же день, как открыл глаза – и не увидел ничего вокруг. Оставшуюся жизнь ему предстояло провести в полной темноте – в результате полученной черепно-мозговой травмы юноша навсегда лишился зрения.

Сам Асадов, вспоминая эти времена, часто говорил, что спасло его не искусство врачей – спасла любовь, в которую он всегда верил, и которая отплатила ему за это, подарив желание жить. В самые первые дни, погруженный во тьму, потерянный и беспомощный, он не хотел больше существовать. Но медсестра, которая ухаживала за юным офицером, возмутилась – ему ли, такому отважному и сильному, думать о гибели? И заявила, что лично она с удовольствием связала бы свою жизнь с героем. Эдуард никогда не узнал, всерьез ли говорила эта женщина или хотела подбодрить страдающего мальчишку. Но это ей удалось – Асадов понял, что жизнь не закончилась, он может быть еще кому-то нужен.

И он писал стихи. Много стихов – о мире и войне, о животных и о природе, о человеческой подлости и благородстве, вере и безверии. Но в первую очередь это были стихи о любви – Асадов, диктуя другим людям свои строки, был уверен, что только любовь способна удержать человека на самом краю, спасти и дать новую цель в жизни.
Вверх, к звездам и высотам народного признания

В 1946 году он был зачислен в Литературный институт, через два года первая подборка стихов Асадова была опубликована в «Огоньке», а в 1951 году увидела свет его первая книжка – после этого Эдуард Аркадьевич стал одновременно членом Союза писателей и членом КПСС. Он становился очень популярен – постоянные поездки по стране с чтением своих стихов, письма тысяч читателей, которые не могли оставаться равнодушными после знакомства с творчеством Асадова.

Он сам позднее вспоминал, что очень часто приходили весточки от женщин, которые узнавали себя в каждом его произведении. Они благодарили Эдуарда Аркадьевича за то, что он смог так точно понять всю их боль, их мечты и надежды. А он, переживая каждую историю, словно она случилась с ним самим, создавал все новые и новые шедевры. Его стихи о любви не были глянцево-приторными – за каждой строчкой сочилось кровью чье-то израненное сердце.

В 1998 году, в канун своего 75-летия, Асадов был удостоен звания Героя Советского Союза – этой награды много лет добивался его бывший военный командир. Но особое мужество Эдуард Аркадьевич доказал не только в далеком 43-ем, но и в течение всей своей жизни – когда шел по миру со слепым взглядом, но видел гораздо лучше всех здоровых, как много вокруг подлости, предательства и несправедливости. И пытался бороться – никогда не смиряясь и не идя на компромисс. Возможно, поэтому его не любили сотни людей. Возможно, поэтому его обожали миллионы."

Царица-гусеница

— Смотри! Смотри, какая раскрасавица! —
Мальчишка смотрит радостно на мать. —
Царица-гусеница! Правда, нравится?
Давай ее кормить и охранять!

И вправду, будто древняя царица,
Таинственным сказаниям сродни,
На краснобоком яблоке в тени
Сияла золотая гусеница.

Но женщина воскликнула: — Пустое! —
И засмеялась: — Ах ты, мой сверчок!
Готов везде оберегать живое.
Да это же вредитель, дурачок!

В четыре года надо быть мужчиной!
Соображай. Ты видишь: вот сюда
Она вползет, попортит сердцевину,
И яблоко — хоть выброси тогда!

Нет, нам с тобой такое не годится.
Сейчас мы глянем, что ты за герой. —
Она стряхнула с ветки гусеницу:
— А ну-ка, размозжи ее ногой!

И мальчик, мину напускал злую
И подавляя втайне тошноту,
Шагнул ногой на теплую, живую
Жемчужно-золотую красоту…

— Вот это славно! Умница, хвалю! —
И тот, стремясь покончить с добротою,
Вскричал со зверски поднятой ногою;
— Кидай еще! Другую раздавлю!

Мать с древних пор на свете против зла.
Но как же этой непонятно было,
Что сердцевину яблока спасла,
А вот в мальчишке что-то загубила…

[Источник Культура.РФ: https://www.culture.ru/poems/46825/carica-gusenica ]

Я прошу тебя: будь хорошею

В нашей жизни, когда порошею
Заметает нам вьюга путь,
Я прошу тебя: будь хорошею,
Самой доброй на свете будь!

Чтоб все лучшее сохранить,
Не скупись в беде на улыбки,
Научись прощать за ошибки
И за мелочи не корить.

Посмотри, сколько там и сям
Лжи и всяческих унижений,
Сколько мелких и крупных драм
И предательских отношений!

Вот поэтому страшно хочется
Совершенно иначе жить,
Ведь любовь – это тоже творчество,
Даже высшее, может быть!

Предлагаю, сердец не мучая,
Даже в мыслях ни в чем не лгать
И, друг другу даря все лучшее,
Все до донышка раскрывать.

В спорах мыслями не виляя,
В бурях совести не губя,
Сам себя я тебе вручаю.
Так вручи же и ты себя!

Я хочу, чтоб в минуты злые
Среди стрел любых и огней,
Как земля моя, как Россия,
Ты бы силой была моей.

Не терпи никакого плена,
Чтоб сквозь всякую страсть и сласть
Даже крохотная измена
В нашем доме не завелась.

А еще, это важно очень,
Чтоб твой голос сквозь все года
Не застенчиво-одиночен,
А уверенно тверд и прочен
Был бы рядом со мной всегда.

И какою бы злой порошею
Ни стелила нам вьюга путь,
Я прошу тебя, будь хорошею,
Обязательно будь хорошею,
Самой доброй на свете будь!

***

В ЗЕМЛЯНКЕ

Огонек чадит в жестянке,
Дым махорочный столбом...
Пять бойцов сидят в землянке
И мечтают кто о чем.

В тишине да на покое
Помечтать оно не грех.
Вот один боец с тоскою,
Глаз сощуря, молвил: "Эх!"

И замолк, второй качнулся,
Подавил протяжный вздох,
Вкусно дымом затянулся
И с улыбкой молвил: "Ох!"

"Да",- ответил третий, взявшись
За починку сапога,
А четвертый, размечтавшись,
Пробасил в ответ: "Ага!"

"Не могу уснуть, нет мочи! -
Пятый вымолвил солдат. -
Ну чего вы, братцы, к ночи
Разболтались про девчат!"

***

ВСЕГДА В БОЮ

Когда война катилась, подминая
Дома и судьбы сталью гусениц.
Я был где надо - на переднем крае.
Идя в дыму обугленных зарниц.

Бывало все: везло и не везло,
Но мы не гнулись и не колебались,
На нас ползло чудовищное зло,
И мира быть меж нами не могло,
Тут кто кого - контакты исключались!

И думал я: окончится война -
И все тогда переоценят люди.
Навек придет на землю тишина.
И ничего-то скверного не будет,

Обид и боли годы не сотрут.
Ведь люди столько вынесли на свете,
Что, может статься, целое столетье
Ни ложь, ни зло в сердцах не прорастут,

Имея восемнадцать за спиною,
Как мог я знать в мальчишеских мечтах,
Что зло подчас сразить на поле боя
Бывает даже легче, чем в сердцах?

И вот войны уж и в помине нет.
А порохом тянуть не перестало.
Мне стало двадцать, стало тридцать лет,
И больше тоже, между прочим, стало.

А все живу, волнуясь и борясь.
Да можно ль жить спокойною судьбою,
Коль часто в мире возле правды - грязь
И где-то подлость рядом с добротою?!

И где-то нынче в гордое столетье
Порой сверкают выстрелы во мгле.
И есть еще предательство на свете,
И есть еще несчастья на земле.

И под ветрами с четырех сторон
Иду я в бой, как в юности когда-то,
Гвардейским стягом рдеет небосклон,
Наверно, так вот в мир я и рожден -
С душой поэта и судьбой солдата.

За труд, за честь, за правду и любовь
По подлецам, как в настоящем доте,
Машинка бьет очередями слов,
И мчится лента, словно в пулемете...

Вопят? Ругают? Значит, все как должно.
И, правду молвить, все это по мне.
Ведь на войне - всегда как на войне!
Тут кто кого. Контакты невозможны!

Когда ж я сгину в ветре грозовом,
Друзья мои, вы жизнь мою измерьте
И молвите: - Он был фронтовиком
И честно бился пулей и стихом
За свет и правду с юности до смерти!

***

Моему старому другу
Борису Шпицбургу

Над Киевом апрельский, журавлиный
Играет ветер клейкою листвой.
Эх, Борька, Борька! Друг ты мой старинный,
Ну вот и вновь мы встретились с тобой.

Под сводами завода "Арсенала",
Куда стихи читать я приглашен,
Ты спрятался куда-то в гущу зала,
Мол, я не я и, дескать, он не он...

Ах ты мой скромник, милый чудачина!
Видать, таким ты будешь весь свой век.
Хоть в прошлом сквозь бои за Украину
Шагал отнюдь не робкий человек.

Вечерний город в звездах растворился,
А мы идем, идем по-над Днепром.
Нет, ты совсем, совсем не изменился,
Все так же ходишь чуточку плечом,

И так же ногу раненую ставишь,
И так же восклицаешь:- Это да!
И так же "р" отчаянно картавишь,
И так же прямодушен, как всегда.

Как два солдата летом и зимою,
Беря за перевалом перевал,
Уж двадцать с гаком дружим мы с тобою,
А кстати, "гак" не так уже и мал.

Но что, скажи, для нас с тобою годы?
Каких еще нам проб, каких преград?
Ведь если дружба рождена в невзгодах,
Она сильней всех прочих во сто крат!

Ты помнишь госпитальную палату,
В которой всех нас было двадцать пять,
Где из троих и одного солдата,
Пожалуй, сложно было бы собрать...

Я трудным был. Порою брежу ночью,
Потом очнусь, а рядом ты сидишь,
И губы мне запекшиеся мочишь,
И что-нибудь смешное говоришь.

Моя сиделка с добрыми руками!
Нет, ничего я, Боря, не забыл:
Ни как читал ты книги мне часами,
Ни как, бывало, с ложечки кормил.

И в дни, когда со смертью в трудном споре
Меня хирург кромсал и зашивал,
Ты, верно, ждал за дверью в коридоре
Сидел и ждал. И я об этом знал.

И все же, как нам ни бывало горько,
Мы часто были с шуткою на "ты"
И хохотали так, ты помнишь, Борька,
Что чуть порой не лопались бинты?!

А помнишь, вышло раз наоборот:
Был в лежку ты, а я кормить пытался,
И как сквозь боль ты вдруг расхохотался,
Когда я пролил в нос тебе компот.

Эх, Борька, Борька! Сколько звонких лет
С тех пор уплыло вешним ледоходом?
А дружбе нашей, видно, сносу нет,
Она лишь все надежней с каждым годом.

И хоть не часто видимся порою,
Ведь тыща верст и сотни разных дел...
Но в трудный час любой из нас с тобою
За друга бы и в пекло не сробел!

Мы хорошо, мы горячо живем
И ничего не делаем халтурно:
Ни ты, я знаю, в цехе заводском,
Ни я, поверь, в цеху литературном!

Уже рассвет над Киевом встает,
Ну вот и вновь нам надо расставаться.
Тебе, наверно, скоро на завод,
А мне в Москву... В дорогу собираться...

Не смей, злодей, покашливать так горько!
Не то и я... Я тоже ведь живой...
Дай поцелую... добрый, славный мой...
Мой лучший друг! Мой самый светлый, Борька!..

***

Не могу понять

Можно ли дружить, не разделяя
Убеждений друга своего?
Можно ли дружить, не одобряя
В нем почти буквально ничего?

Разным и по мыслям и по взглядам,
Им давным-давно расстаться б надо,
Чтоб друг друга в ссорах не казнить
И не отравлять друг друга ядом.
А они, посмотришь, вечно рядом,
Точно впрямь обязаны дружить.

Можно ли любить, не уважая?
Говорить о нежности навек,
В то же время ясно понимая,
Что любимый - низкий человек?!

Говорят: любовь не различает,
Где какая пролегает грань.
Это верно. Но и так бывает:
Человек прекрасно понимает -
Это дрянь. И любит эту дрянь!

Принято считать, что для поэта
Нет загадок в области души.
Если есть сердечные секреты,
Ты, поэт, раскрой и опиши!

Что поэтам мели и пороги?!
Им ведь дан лирический язык.
Но поэты тоже ведь не боги!
А нелепость встретив на дороге,
И они становятся в тупик!

Как же так, любить, не уважая?
Для чего дружить и враждовать?
Нет, такого я не понимаю
И, наверно, не смогу понять!

***

Если полюбят друг друга двое
И счастье в обоих сердцах рождается,
То светлые чувства всегда слагаются
И счастье становится больше вдвое!

А если беда на дороге встретится,
То легче вдвоем одолеть кручину.
Ведь горе в любви по-иному мерится,
Оно на двоих непременно делится,
А значит, и меньше наполовину!

***

ТРИ ДРУГА

От трех десяток много ли сиянья?
Для ректора, возможно, ничего,
Но для студента это состоянье,
Тут вся почти стипендия его!

Вот почему он пасмурный сидит.
Как потерял? И сам не понимает,
Теперь в карманах сквозняки гуляют,
И целый длинный месяц впереди...

Вдоль стен кровати строго друг за другом,
А в центре стол. Конспекты. Блока том.
И три дружка печальным полукругом
Сидят и курят молча за столом...

Один промолвил: - Надо, без сомненья,
Тебе сейчас не горе горевать,
А написать толково заявленье.
Снести его в милицию и сдать.

А там, кто надо, тотчас разберется,
Необходимый розыск учинят.
Глядишь, твоя пропажа и найдется,
На свете все возможно, говорят!

Второй вздохнул: - Бумаги, протоколы...
Волынистое дело это, брат!
Уж лучше обратиться в деканат.
Пойти туда и жечь сердца глаголом!

Ступай сейчас к начальству в кабинет.
И не волнуйся, отказать не могут.
Все будет точно: сделают, помогут,
Еще спасибо скажешь за совет!

А третий друг ни слова не сказал,
Он снял с руки часы, пошел и продал,
Он никаких советов не давал,
А молча другу деньги отдал...

***

 

Да, легко живет, наверно, тот,
Кто всерьез не любит никого.
Тот, кто никому не отдает
Ни души, ни сердца своего.

У него - ни дружбы, ни любви,
Ибо втайне безразличны все.
Мчит он, как по гладкому шоссе,
С равнодушным холодком в крови.

И, ничьей бедой не зажжено,
Сердце ровно и спокойно бьется,
А вот мне так в мире не живется,
Мне, видать, такого не дано.

Вот расстанусь с другом и тоскую,
Сам пишу и жду, чтоб вспомнил он.
Встречу подлость - бурно протестую,
Ну, буквально лезу на рожон!

Мне плевать на злобную спесивость,
Пусть хоть завтра вздернут на суку!
Не могу терпеть несправедливость
И смотреть на подлость не могу!

Видимо, и в прошлом, и теперь
Дал мне бог привязчивое сердце,
И для дружбы я не то что дверцу,
А вовсю распахиваю дверь!

Впрочем, дружба - ладно. Чаще проще:
Где-нибудь на отдыхе порой
Свел знакомство на прогулке в роще
С доброю компанией живой.

Встретились и раз, и пять, и восемь,
Подружились, мыслями зажглись,
Но уже трубит разлуку осень,
Что поделать? Жизнь - ведь это жизнь!

Люди разлетелись. И друг друга,
Может, и не будут вспоминать.
Только мне разлука - злая вьюга,
Не терплю ни рвать, ни забывать.

А порой, глядишь, и так случится:
В поезде соседи по вагону
Едут. И покуда поезд мчится,
Все в купе успели подружиться
По дорожно-доброму закону.

А закон тот вечно обостряет
Чувства теплоты и доброты.
И уже знаком со всеми ты,
И тебя все превосходно знают.

Поверяют искренно и тихо
Ворох тайн соседям, как друзьям.
И за чаем или кружкой пива
Чуть не душу делят пополам.

И по тем же взбалмошным законам
(Так порой устроен человек) -
Не успели выйти из вагона,
Как друг друга в городских трезвонах
Позабыли чуть ли не на век!

Вот и мне бы жить позабывая,
Сколько раз ведь получал урок!
Я ж, как прежде, к людям прикипаю
И сижу, и глупо ожидаю
Кем-нибудь обещанный звонок.

А любви безжалостные муки?!
Ведь сказать по правде, сколько раз
Лгали мне слова и лгали руки.
Лгали взгляды преданнейших глаз!

Кажется, и понял, и измерил
Много душ и множество дорог,
Все равно: при лжи не лицемерил
И, подчас, по-идиотски верил
И привыкнуть к лжи никак не мог.

Не хвалю себя и не ругаю,
Только быть другим не научусь.
Все равно, встречаясь, - доверяю,
Все равно душою прикипаю
И ужасно трудно расстаюсь!..

Ну, а если б маг или святой
Вдруг сказал мне: - Хочешь превращу
В существо с удачливой душой,
Сытой и бесстрастно-ледяной? -
Я сказал бы тихо:
- Не хочу...

***

Самое прочное на земле

Скала, подставляя под волны грудь,
Стоит, всем ветрам открыта.
А есть ли на свете хоть что-нибудь,
Что было б прочней гранита?

На это ответ был наукой дан
Еще из столетней дали:
- Крепче гранита - металл титан
И твердые марки стали.

А тверже? Не щурьте пытливо глаз,
Ответ ведь известен тоже:
- Прочнее, чем сталь и титан, - алмаз. -
Пусть так. Ну а есть на земле у нас
Хоть что-то алмаза тверже?

Да, есть на земле вещество одно,
И тут ни при чем наука:
Всех крепче и было и быть должно
Твердое слово друга!

***

Моей маме

Пускай ты не сражалась на войне,
Но я могу сказать без колебанья:
Что кровь детей, пролитая в огне,
Родителям с сынами наравне
Дает навеки воинское званье!

Ведь нам, в ту пору молодым бойцам,
Быть может, даже до конца не снилось,
Как трудно было из-за нас отцам
И что в сердцах у матерей творилось.

И лишь теперь, мне кажется, родная,
Когда мой сын по возрасту - солдат,
Я, как и ты десятки лет назад,
Все обостренным сердцем принимаю.

И хоть сегодня ни одно окно
От дьявольских разрывов не трясется,
Но за детей тревога все равно
Во все века, наверно, остается.

И скажем прямо (для чего лукавить?!),
Что в бедах и лишеньях грозовых,
Стократ нам легче было бы за них
Под все невзгоды головы подставить!

Да только ни в труде, ни на войне
Сыны в перестраховке не нуждались.
Когда б орлят носили на спине,
Они бы в кур, наверно, превращались!

И я за то тебя благодарю,
Что ты меня сгибаться не учила,
Что с детских лет не тлею, а горю,
И что тогда, в нелегкую зарю,
Сама в поход меня благословила.

И долго-долго средь сплошного грома
Все виделось мне в дальнем далеке,
Как ты платком мне машешь у райкома,
До боли вдруг ссутулившись знакомо
С забытыми гвоздиками в руке.

Да, лишь когда я сам уже отец,
Я до конца, наверно, понимаю
Тот героизм родительских сердец,
Когда они под бури и свинец
Своих детей в дорогу провожают.

Но ты поверь, что в час беды и грома
Я сына у дверей не удержу,
Я сам его с рассветом до райкома,
Как ты меня когда-то, провожу.

И знаю я: ни тяготы, ни войны
Не запугают парня моего.
Ему ты верь и будь всегда спокойна:
Все, что светло горело в нас - достойно
Когда-то вспыхнет в сердце у него!

И пусть судьба, как лист календаря,
У каждого когда-то обрывается.
Дожди бывают на земле не зря:
Пылает зелень, буйствуют моря,
И жизнь, как песня, вечно продолжается!

***

ОДНА

К ней всюду относились с уваженьем:
И труженик и добрая жена.
А жизнь вдруг обошлась без сожаленья:
Был рядом муж - и вот она одна...

Бежали будни ровной чередою.
И те ж друзья и уваженье то ж,
Но что-то вдруг возникло и такое,
Чего порой не сразу разберешь:

Приятели, сердцами молодые,
К ней заходя по дружбе иногда,
Уже шутили так, как в дни былые
При муже не решались никогда.

И, говоря, что жизнь почти ничто,
Коль будет сердце лаской не согрето,
Порою намекали ей на то,
Порою намекали ей на это...

А то при встрече предрекут ей скуку
И даже раздражатся сгоряча,
Коль чью-то слишком ласковую руку
Она стряхнет с колена иль с плеча.

Не верили: ломается, играет,
Скажи, какую сберегает честь!
Одно из двух: иль цену набивает,
Или давно уж кто-нибудь да есть.

И было непонятно никому,
Что и одна, она верна ему!

***

ПИСЬМО С ФРОНТА

Мама! Тебе эти строки пишу я,
Тебе посылаю сыновний привет,
Тебя вспоминаю, такую родную,
Такую хорошую - слов даже нет!

Читаешь письмо ты, а видишь мальчишку,
Немного лентяя и вечно не в срок
Бегущего утром с портфелем под мышкой,
Свистя беззаботно, на первый урок.

Грустила ты, если мне физик, бывало,
Суровою двойкой дневник "украшал",
Гордилась, когда я под сводами зала
Стихи свои с жаром ребятам читал.

Мы были беспечными, глупыми были,
Мы все, что имели, не очень ценили,
А поняли, может, лишь тут, на войне:
Приятели, книжки, московские споры -
Все - сказка, все в дымке, как снежные горы...
Пусть так, возвратимся - оценим вдвойне!

Сейчас передышка. Сойдясь у опушки,
Застыли орудья, как стадо слонов,
И где-то по-мирному в гуще лесов,
Как в детстве, мне слышится голос кукушки...

За жизнь, за тебя, за родные края
Иду я навстречу свинцовому ветру.
И пусть между нами сейчас километры -
Ты здесь, ты со мною, родная моя!

В холодной ночи, под неласковым небом,
Склонившись, мне тихую песню поешь
И вместе со мною к далеким победам
Солдатской дорогой незримо идешь.

И чем бы в пути мне война ни грозила,
Ты знай, я не сдамся, покуда дышу!
Я знаю, что ты меня благословила,
И утром, не дрогнув, я в бой ухожу!

Источник: http://asadove.ru/

Эдуард Асадов

Движение духовного согласия и единения "Уральский магнит"

E-mail: post@uralmagnit.ru

Мы в соц. сетях:

FaceBook  ВКонтакте

YouTube  LiveJournal ( ЖЖ )

Яндекс.Метрика
Мудрость Мираkuva bnТворческое объединение НАША ПЛАНЕТА
2018 Уральский магнит